heinza (heinza) wrote,
heinza
heinza

Социально близкий Кашин

Свои

Олег Кашин в новогоднем тосте объясняет, с какого он крюинга

Сокурсник обновил в фейсбуке фотографию профиля, и я теперь смотрю на него — вот он сфотографировался на телефон где-то в рождественском Амстердаме, вчера или позавчера. На нем темно-синяя шерстяная куртка «Аберкромби» и темно-синие же кожаные кроссовки «Нью бэлэнс». Мы не виделись двенадцать лет, и мы не сговаривались, но два года назад я тоже купил такую же куртку той же марки, а полтора года назад — точно такие же кроссовки. Мы вместе учились на морских штурманов, и, видимо, наши лекторы по навигации и по мореходной астрономии где-то между строк, двадцать пятым кадром научили нас, как надо одеваться. Мы не сговаривались, а теперь я смотрю на него, а он одет точно как я.

В этой куртке и в этих кроссовках я ехал на маршрутке из Киева в Симферополь в последнюю ночь февраля. Симферопольский аэропорт заняли «вежливые люди», пассажиры симферопольского рейса в Борисполе разделились — кто-то стал укладываться спать прямо в зале ожидания, кто-то пошел к автобусам, чтобы ехать ночевать в Киев, домой или в гости, а кому кровь из носа надо в Крым и у кого есть на это деньги — тех перехватили маршруточники. За проезд сто долларов в любой валюте (я платил швейцарскими франками, и водитель украинец их принял) — нормальные деньги для бедной страны, и в маршрутку набился отборный украинский средний класс, в том числе один или два моряка. Мы ехали, ехали по ночной Украине, где-то in the middle of nowhere остановились поесть, как полагается, борща. Темная трасса, маленькое кафе для дальнобойщиков и только наша маршрутка у крыльца. Я съел борщ и, дожидаясь, пока поедят все пассажиры, бродил по темной стоянке; фигуры пассажиров в темноте выглядели жутковато, и я немного напрягся, когда одна фигура шагнула ко мне и спросила, с какого я — нет, не района. С какого я крюинга! — моряк, мой сосед по маршрутке, то ли по походке, то ли по одежде, то ли по выражению лица, то ли еще как-то вычислил во мне своего, хотел обсудить морские дела. Ответить я не сумел, но обрадовался очень.

Знакомое с детства слово — крюинг, от слова crew, экипаж, команда. В школе надо было указывать в анкетах место работы родителей, и об отце я писал — «крюинговое агентство такое-то», их у нас тогда было много. Крушение Советского Союза стало крушением и советского морского флота, когда моряк был обычный работник обычного предприятия с оплачиваемым отпуском и трудовой книжкой в отделе кадров. Морские министерства исчезли, и на глобальном рынке труда оказались тысячи советских моряков с высокой по мировым меркам квалификацией, конвертируемыми дипломами и довольно низкими материальными запросами. С 1991 года вместо больших морских пароходств и производственных объединений — маленькая комнатка черт знает где, и в ней сидит старый моряк со связями, который знает, куда звонить, чтобы тебя приняли в какой-нибудь международный экипаж, и берет за свои звонки какую-то комиссию. Живая очередь, и после нескольких месяцев ожидания — завтра надо лететь в Сингапур, либерийский флаг, груз никарагуанского кофе в Австралию. Отец возвращался из таких рейсов с поясной сумочкой долларового кэша и рассказами о жизни в интернациональном экипаже. На самых пролетарских должностях, как правило, филиппинцы, тихие и услужливые (советского человека сильнее всего трогало, что они называют его «сэр»), на офицерских — самые симпатичные и самые похожие на нас англичане, самые несимпатичные — немцы, еще поляки, которые постоянно ждут, что их кто-то обидит, ну и русские, один-два человека на экипаж. И капитан грек, которому на всех, как правило, плевать.

Страноведческие рассказы отца для меня были методичкой на будущее. Я с пятнадцати лет учился на моряка, и моя перспектива была у меня перед глазами — лететь в Кейптаун или в Амстердам, и потом полгода в железной коробке под флагом несуществующей морской державы (самая большая в мире тогда была Либерия; стоишь в порту, смотришь на заходящие суда, и вот идет навстречу тебе под либерийским флагом какой-нибудь ржавый «Композитор Бородин», вот уж всем либерийцам либериец) в интернациональном экипаже.

К пятому курсу я уже, конечно, расхотел быть моряком и работал в газете, а после диплома уехал в Москву, и теперь мне кажется, что потому я и смог в ней быстро и хорошо адаптироваться, что я с детства готовился провести жизнь в интернациональном экипаже на правах заведомого меньшинства, которое до 1991 года, то есть до совсем недавних пор, вообще и помыслить не могло себя в таком экипаже — спасибо, что взяли. Таковы были мои карьерные и человеческие ожидания начиная с моих пятнадцати лет, и они меня, конечно, очень выручили в Москве.

Тут, может быть, сбивает с толку русский язык, на котором в Москве говорят все, но язык — что язык? Вон английский — он и в Англии, и в Нигерии государственный, но никто же не станет на этом основании говорить, что в Англии и в Нигерии живут одни и те же люди. В моем интернациональном экипаже все говорили по-русски, но это были люди с незнакомым мне коллективным опытом, с другими социальными и человеческими привычками, с другой культурой, другим юмором, другим всем. Принадлежность к заведомому меньшинству, необходимость быть чужим, быть гостем — тот опыт человека из «большого народа» в московской гуманитарной потомственной номенклатуре, о котором у нас почему-то никто не говорит и не пишет. У нас вообще никто ни о чем важном не говорит и не пишет, не принято, и я тоже, наверное, ничего такого не скажу, а скажу только, что когда сидишь в кают-компании с интернациональным экипажем, слушаешь этих греков и англичан — «Метро Аэропорт»/«Платформа Комарово»/«Когда сестра служила в армии»/«Мне Мариэтта Омаровна в детстве говорила»/«Дедушка любил ужинать в ВТО»/«Абанамат»/«Дача в Кратово»/«А вот тогда в Дубултах»/«Нынче ветрено и волны с перехлестом»/«Пятьдесят седьмая школа»/«Шестьдесят седьмая школа»/«Анна-Ванна, наш отряд»/«Дети из хороших семей» и так далее, — так вот, когда находишься постоянно в этой среде, в какой-то момент начинаешь ценить и радоваться, если в кают-компании появляется вдруг кто-нибудь свой. Эй, брат, ты с какого крюинга?

Свой новогодний тост я хочу поднять за своих — за русских тридцатилетних интеллигентов из простых семей. С новым годом, друзья, и давайте постараемся остаться собой в этом интернациональном экипаже. Мы лучше их. Нас больше их. Кто-то из нас станет капитаном.

http://svpressa.ru/society/article/108704/
Tags: хороший комментарий
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment